19:35 

фик

Кратные звезды над Родиной.

ficbook.net/readfic/1169451

Автор: МЕРЗКИЙ ДРОУ
Фэндом: Hetalia: Axis Powers
Персонажи: Ванька/Гил - основной; весь мир
Рейтинг: R
Жанры: Слэш (яой), Романтика, Ангст, Драма, Мистика, Психология, Философия, POV
Предупреждения: OOC, Нецензурная лексика, ОЖП
Размер: планируется Миди
Описание:
Кратные звезды имеют общий центр тяжести, вокруг которого они и обращаются. В системе могут быть как одинаковые звезды, так и разные. Наиболее часто встречаются системы, состоящие из гиганта красного и карлика белого цветов. Влияние звезд друг на друга очень сильно и приводит к притягиванию потоков вещества, в результате возможны взрывы, приводящие к появлению сверхновых и новых звезд. Удерживание звезд в паре происходит за счет их взаимного притяжения.
Посвящение:
Ваньке и Гилберту, двум моим любимым троллям.
Sowelu, я бесконечно обожаю эту парочку в твоем неповторимом исполнении, даже если они у тебя не вместе.
Sondra853, спасибо за знакомство с фэндомом, и за редакторскую работу.
Химаруе, за создание Хеталии.
Публикация на других ресурсах:
По всем вопросам обращаться ко мне. Найду нарушителя - пожалеет, что родился и протянул лапки к чужому добру.
Примечания автора:
Перечитал Дров фанфиков по Хеталии. Явно перечитал.
Надеялся найти кучу фф по этому пейрингу, но увы... потому решился написать это.
~
Предупреждаю, это поток сознания, размышлизмы и прочие закидоны мозга.
Нервным и впечатлительным просьба остерегаться.
~
По ходу сюжета добавились жанры и предупреждения, возможно они еще чем-нибудь пополнятся.
Кажется, действия фика будут развиваться во всех направлениях временной спирали, и вперед, и назад.
~
Товарищи, я забыл предупредить вас, что Дров самая ленивая задница, какую вы только сможете найти. Пишу не регулярно, под настроение, и очень долго тяну с продой. Невероятно сильно завишу от наплыва Вдохновения в этом плане.
_________________________________________________________________________________________________________________________________________________
Пролог I. Вступление автора или немного от себя.
Представьте себе мир, похожий на наш как две капли воды. В нем будет все как в реальной нашей жизни, от чего-то глобального до самых незначительных мелочей. В общем, все как у нас.
Представили?
Ну же. Это не сложно, включите воображение…
Ну как? Удачно? Тогда продолжим.
А теперь дополните воображаемый вами мир всего одной весомой деталью, что полностью изменит ваше о нем представление.
Впишите туда моих персонажей: бессмертные личности, квинтэссенции коллективного сознания народов. Встреть вы их в толпе, милые читатели, не отличили бы от обычных людей. Только немногим дано знать, кто они на самом деле. Посвященные называют их персонификациями стран, а сами эти личности предпочитают считать себя душами народов.
Вот в таком мире и будет происходить действие моего рассказа.

Пролог II. Знакомство с размышлениями или что к чему.
Здравствуйте.
Я Иван Брагинский. Душа самой большой в мире страны – России.
Мне больше тысячи лет, я сам сбился со счета, да это и не суть.
Сейчас мое полное имя Российская Федерация, раньше я был Империей, тогда моя страна была больше. А не так давно я был главой еще более крупного государства – СССР. Страны-республики, входившие в Союз, были моей семьей, я их очень любил и оберегал. Наверно поэтому они и ушли, моя опека душила их… Так Гил говорит.
Вы не знаете, кто такой Гил? Это Гилберт Байльшмидт, бывший Пруссия, а сейчас моя «заграничная» Калининградская область. Вояка и задира, редкостный стебщик и выпивоха, буян и самодур, а еще он хороший друг.
Воспоминания захватывают разум, и потому мысли скачут в голове, что ваши кузнечики.
Мы – души стран – не можем влиять на ход истории, не принимаем решений, мы лишь бессменные советники при правителях, и не особо можем повлиять на их решения. Мир для таких как я больше похож на тесный салон «Запорожца» или «Оки», в который залезло пятнадцать пьяных мужиков с гармошкой… Ну, вы знаете этот анекдот. Нам приходится, общаясь между собой, опираться на политику, экономическую или военную выгоду и прочие заморочки. И будь это не так, мир выглядел бы по другому.
Все плюсы нашего существования — это долголетие, граничащее с бессмертием, да длинная память. А самый неприятный минус, перекрывающий все, это то, что даже в любви мы не свободны. Например, мне мой президент говорит, что я должен любить Америку, но он такой неприятный, я бы даже сказал, отвратительный. Но я вынужден улыбаться ему, говорить с ним и — самое гадкое — иметь с ним какие-то дела, даже если мне до зубовного скрежета хочется отоварить его моим краном по пустой голове.
Не хочу говорить плохо об этом, фактически еще ребенке, но и хороших слов для него не подберу. Видно, что-то напутал Англия с воспитанием. Все пытаюсь понять, как у этого чопорного засранца выросло это жизнерадостно-надоедливое, липучее существо с вечно бредовыми идеями и способностью вляпаться самому и втянуть других в самое говнистое дерьмо.
Что удивительно, но у Гила получилось воспитать из своего брата более достойную личность. А ведь Гилберту насрать на приличия и мнения. Хотя немцев обоих в середине XX века шибануло по мозгам Третьим Рейхом, а когда они опомнились и прозрели уже поздно было. Но я простил им: и так наказаны, зачем камень за пазухой держать. Людвиг как младший попал под союзническую оккупацию, а прусса разжаловали как страну. Мне было жалко его видеть в те дни – померкший, замкнутый, ушедший в себя, непохожий на того забияку, которого я знал; он наводил на меня ужас одним своим появлением и пугал сильнее, чем сестра со своими приступами «женитьбы». Кормить его приходилось силой, иначе не ел. Падал в горячечные обмороки, бредил о своем бесконечном величии и детстве Крауца, хрипло шептал ему
ласковые слова или просил не разлучать его с братом. Потом приходил в себя и тенью слонялся по дому, с грустью и тоской смотрел на меня, и тогда я видел в его яхонтовых глазах бескомпромиссный упрек. «Почему ты не помог и ему!..» - кричал его взгляд, и я тонул в чувстве вины и невозможности ничего изменить, только крепче и жестче держал рядом семью, буквально устанавливая диктат и тиранию. Я слишком боялся потерять их, и закручивал гайки где только мог. И они покинули меня, бросили на произвол Судьбы, в спешке побросав в чемоданы личные вещи, и забыв хлопнуть дверью…
Теперь это прошлое. А тогда…

Глава 1. Лихорадка распада или что такое «боль».
Оглядываясь сейчас назад, я понимаю, что день тогда не задался с самого начала, или вся неделя, которую этот день предвещал, или весь месяц, а может быть неудачным был весь год. Как бы там ни было, этот понедельник оказался самым беспросветным на моей долгой памяти.
А началось все так банально.

Утро. В щель между тяжелыми бархатными портьерами заглядывает вредное яркое солнце и пускает зайчиков прямо в глаза, которые я сомкнул пару часов назад. Уснул я в гостиной в кресле. И без того плохое самочувствие усугубилось неудобной позой, в которой пребывало мое тело, многодневным недосыпом, жестоким похмельем и необходимостью перебраться в постель. От того что я уснул в шинели и двигался во сне открылись свежезатянувшиеся раны. Одежда была безнадежно испорчена и мне
требовалась срочная перевязка.
- Как же погано… - простонал я в пустоту комнаты.
Раны немилосердно ныли от каждого неосторожного вздоха и сочились кровью, хотя прошло несколько месяцев. Никогда не предполагал, что Распад так сильно на мне скажется. Пожалуй, хуже было только в 17-ом году, после убийства царя. Тогда я харкал кровью сутками, жар и слабость не давали подняться с постели… лихорадило меня - будь здоров. Странно, что никто всерьез не пытался посягнуть на мои территории, хотя знаю я тех, кто был бы не прочь.
Тот же Артур попытался осуществить Интервенцию, установить контроль надо мной, и это сразу в след за Первой Мировой и Революцией. Я всегда знал, что Кирклэнд боится и ненавидит меня, но он ненавидит весь мир… Я не делал ему зла, но и добра он от меня не видел, я не обижал его, если только дразнил. Я многих дразню – тех же Прибалтов и немцев, да хоть Финляндию… или последнего я и правда мог обидеть?..
А теперь Развал Союза в очередной раз долбанул по мне веслом.
Я так сильно хотел сохранить свою семью, но я не смог…

Ретроспектива:
У меня новый правитель. И я не хочу себе такого, никто бы не захотел. Он ненавидит и презирает меня, моих детей, мою семью. Он разрушает наш общий большой дом, который мы строили с верой в лучшее. Он таким влюбленным взглядом смотрит на Америку на мировой карте в своем кабинете, что мне тошно.
Он подписал указ и Молдавия с Грузией теперь со мной не разговаривают. Я бы тоже не разговаривал с собой, если бы я оказался на их месте. Армения вообще не показывается на глаза, сестры говорят, что и из комнаты не выходит. А мне так нравились их вина - вкусные, терпкие, сладкие. И вот теперь их не будет.
Как царь Мидас все превращал в золото, так и этот человек разрушает все к чему прикасается.
Конец ретроспективы.

В конечном итоге, единственное, что хорошего совершил этот человек – это вывод войск из Афганистана. И помоги мне Бог, как же я понимаю моих детей, которые проклинают его на все лады.
Я не хотел ссориться с Афганом, и мы много времени с ним пытались договориться и вроде пришли к единому мнению, но война все равно началась.
Афганистан – странный парень. Хитрый и верткий, как и все азиаты, но есть в нем что-то такое этакое, необычное и суровое. Казахстан, кстати, очень похожа на брата, но как девушка ведет себя мягче.
Я люблю азиатов, они разные и одновременно очень одинаковые. Горячие, вспыльчивые, спокойные, созерцательные. И все эти качества намешаны в них, как вещества с разной плотностью, самостоятельно находящиеся в спокойном равновесии, но меняющиеся под внешним воздействием. Может быть я симпатизирую им потому, что после смерти Золотой Орды часть его народа стала моей. Ведь когда я убивал его, он сопротивлялся и знатно меня порезал, мало что сам весь был изранен. Мы оба были в крови, своей и противника, которая смешалась в гремучий коктейль.
А потом я встретил Его.
Страну, с которым пытался подружиться. Страну, который любил войну самозабвенно. Мы то мирились, то враждовали, и только перед тем, как Его упразднили (к чему и я, признаться, приложил руку), а территории разделили, я увидел пожар ненависти в Его глазах. Ненависть и боль. И почувствовал тогда себя предателем, хотя сам не понимал кого или что я предал.
Тогда, сразу после войны, он ненавидел и презирал меня, а я жутко на Него злился. Ведь ни я, ни мои дети не хотели проливать кровь на войне, это понимал даже не самый мудрый мой правитель, потому и заключил Пакт о ненападении, хотя не прекратил помогать другим. Но Судьба распорядилась иначе – и мы снова встретились в бою.
Неимоверные страдания легли на мои плечи. Его могли отдать кому-то другому, или и вовсе убить, но я был очень настойчив в своем желании получить Его себе. Союзнички по Альянсу, помню, до рвотных позывов боялись, что и Людвига я приберу к рукам, но Германия был мне не особо нужен. Меня интересовал только Он, ни о ком другом я даже думать не мог.

***
Блин, как же больно. Все это так по-дурацки. Все вокруг думают, что это мое падение в пропасть лишь оттяжка неизбежного финала, но они ошибаются. Я еще разочарую их, утру им нос, заставлю рыдать кровавыми слезами за насмешки и пренебрежение. Или я не Россия.
Пытаюсь разозлить себя, чтоб оторваться от кресла, но кого я обманываю? Я ничего не могу сделать. Я проигрался по-крупному, поставил на кон все и не сдюжил. Теперь осталось только смириться и пожинать плоды, что посеял. А впереди бесславный конец и мир, празднующий мою смерть.
- Прости, мама, не оправдал я твоих ожиданий… - шепчу я будто в бреду, замаливая грехи. – Я подвел всех. Сестер, мои республики, моих детей. Непутевый я, мама. Правду говорил Орда: «Иванушка – дурачок». Не умею сам держаться за жизнь, все нужно на кого-то полагаться. А теперь посмотри, что натворил. Цеплялся за них как утопающий за соломину, грозил им, а толку? Все ушли, все покинули… И даже от сестер прощального слова не услышал. Прости меня… Умоляю, прости…
И тут же пред мутным моим взором предстала мать. Высокая, статная, светлая Древняя Русь. Матушка. Светло-русые косы, цвет которых унаследовала Наташа, тяжело давили на грудь, затянутую в красный, расшитый янтарем и жемчугом, сарафан, длани в рукавах льняной нижней рубахи, расшитых языческими защитными символами, смотрелись крылами лебедя, строгие пронзительные глаза цвета теплых весенних ручьев глядели на меня с укором и любовью. И не верилось, что столь прекрасный, дикий, гордый цветок всего лишь мираж, тень, воспоминание. Хотелось обнять ее как в далеком, почти забытом детстве, когда прибегал в деревянную избу на полпути между городом и пристанищем ведунов. Хотелось броситься в ноги, прося совета и защиты. Хотелось, чтоб обняла и приласкала, как всегда делала, невзирая на ошибки и промахи, пожурила, успокоила.
Кое-как сверзившись со своего насеста, я бухнулся на колени и заломил руки. Свесил голову, жаждая благословения, и взмолился ей, как не молился ни одному богу:
- Матушка-Русь, прости нерадивого сына свого, ибо жил как умел, не помня наставлений твоих. Вразуми мня советом своим светлым, огради от напасти, что смертию мне грозит, научи как поступить. Не слушал я, но во время лихое не к кому мне идти, кроме тебя. Строил семью я, да не смог от ворогов хитрых оградить - все оставили меня, в агонии покинули. Дружбы искал, да други вчерашние только что не плюют в мою сторону сегодня. Любви не ждал, но обрел, как свет свечи в далеком окне, только не помощник он мне, ибо самого его спасать надо. Веру свою поругал сам, не ведая что творю, теперь стыжусь и ужасаюсь содеянному. Был опорой и надеждой для других, ничего не прося взамен, а сам надежды в душе своей не сохранил. Ничего-то у меня, матушка, не осталось, все раздал. Что же мне делать? Как быть, матушка?..
Повторял как заезженная пластинка, даже когда пропал голос - шевелил губами, в чаянии что услышит и ответит. Но чуда не происходило, только где-то в доме скрипел рассыхающийся паркет, да тикали старые ходики. Чуть слышно жужжал советский холодильник на кухне и едва заметно подпевали ему хрустальным звоном бокалы в рассыхающемся буфете в столовой. Я не замечал ни звуков, ни запахов, ни образов вокруг, полностью погрузившись в себя. Все ждал и ждал ответа на свою молитву
как голодающий ждет ломоть хлеба.
Я и сам не знаю, чего конкретно ждал, может знака какого или еще чего, но только не холодных рук на щеках и блеска кровавых глаз напротив.
- Иван, ты чего? – громом прозвучал хриплый простуженный голос в тиши. – Чего нюни распустил и раскис? Соберись, живо! Нашел время жалеть себя.
Вот не ожидал я такого. Смотрел на своего альбиноса и не верил собственным глазам. Ведь и он ушел со всеми, или это такой же призрак как Русь?
Но ладони его реальны, голос его говорит со мной. Может он не уходил?
Голова раскалывалась от ослепительной боли, все тело трескалось как скорлупа яйца, мой мир сходил с ума, а я не замечал этого. Я даже думать перестал. Вдруг сглажу.
И когда я уже почти потерял сознание от перенапряжения, теплый ветерок окутал меня. Я уловил запах луговых трав в ясный полднь, хвойный дух леса, свежесть родниковой воды на губах, и кожу на лице согрели лучи ласкового солнышка, которое было таким сотни лет назад, когда матушка была еще жива и мир был удивителен, добр и огромен.
Я нашел свой новый стержень, свой новый смысл. Пора вставать и что-то делать.

Глава 2.1. Возвращение на арену или все идет по Плану.
Тяжело осознавать, что не такой ты и сильный, каким считал себя все годы своего существования. Еще страшнее понимать, что все твои успехи на этом поприще - лишь смесь неподражаемого упрямства и спесивой, бессмысленной гордыни. Сколько раз во время войн и катаклизмов я поднимался из руин только чтоб показать остальным странам: я силен, я неуязвим, я выше вас на голову. Я метался из крайности в крайность как заяц, ища середину, я начинал с начала, с новой страницы свою жизнь, но оставался прежним по сути – непробиваемым дураком с комплексом спасителя и имперскими, практически садистскими замашками. Я знаю, что такое
сочетание смешно смотрится со стороны и пугает до усрачки, если сам сталкиваешься с ним, но… Всегда это «но», будь оно не ладно, – думал я, пока Гилберт помогал мне добраться хотя бы до дивана.
- Ой.
- Эт-то что еще? Иван, ты спятил? – кажется, в процессе моего перемещения к указанному объекту меблировки одна из ран открылась сильнее, и, сволота такая, испачкала шарф, а прусс заметил. – Брагинский, verdammt!* Вот ты всегда так, да? Schwachsinnige!**
О, сейчас он будет долго ругать меня за все на свете. Как говорится – понеслась душа в Рай…
- … der blöde idiot!*** Ааа, блядь!!! Мать твою!!! Дебила кусок!! Я тут к нему лечу спасать, волнуюсь, как бы не угробили, а он, гребаный суицидник, весь дом кровушкой орошает. Ты, Брагинский – скотина безответственная…
- Ну прости, – упредил я многочасовое перемывание моих костей в собственном присутствии и обвинения во всех смертных грехах. И улыбку на морду навесил. Не надо ему знать, что все еще хуже, чем он думает. Так нам обоим спокойнее: он не будет волноваться, а я как-нибудь обойдусь без его бурчания по этому поводу, может, еще и переживу эту фигню никого не напрягая. В конце концов, какая кому разница что я в своем доме изображаю фонтан из крови пополам с сентиментальными соплями.
Мда, позорище-то какое… Ни дать, ни взять – сверхдержава.
- Das ist ja unerhört!****
Байльшмидт схватился за всклокоченную голову и начал метаться по комнате как вспугнутый таракан. Хватал по очереди разные вещи и тут же отбрасывал, сшиб по дороге пару стульев, несколько раз запнулся о край ковра на полу… Едва не упал, но восстановил равновесие и продолжил движение. Выглядело это со стороны и забавно, и жутко, но останавливаться альбинос явно не собирался.
Блииииин, у меня от этого бега уже голова кружиться.
- Калининград, прекрати мельтешить! – я даже смог рявкнуть, но на это потратил все остатки сил. Все, теперь помалкиваю и лежу как доброкачественное бревно. Гил же соткался из воздуха рядом со мной, хотя еще секунду назад был в добрых пяти метрах от дивана. Схватив меня за грудки и приподнимая над подушками, он зашипел не хуже змеи:
- Не сссссмей назззсссывать меня этсссим именем! – встряхнул меня пару раз и отпустил, будто запал кончился. Посмотрел мне в глаза, махнул рукой и отправился на кухню ставить чайник. Он, конечно, злится будет неделю, но я добился чего хотел.

***
Сидеть рядом с пруссом, когда тот на взводе – чревато, но прикольно. В такие моменты он похож на белый мини вулкан. Но видимо сейчас эта программа немного сбилась, и Гил просто дулся на меня, смотрел в чашку с чаем, грея об нее руки, отодвигался если я случайно или намеренно пересекал черту зоны отчуждения и сквозь зубы обещал вообще свалить на кухню если я не прекращу.
Я угомонился и прикрыл глаза, но продолжал незаметно наблюдать за ним.
С тех пор, как он поселился в моем доме, я постоянно наблюдал за ним. Сначала он был зол и подавлен, потом апатичен, следом пришли уныние и тоска, а после он влился в нашу жизнь – шпынял Прибалтов, ссорился с Наташей, ругался с Олей, потешался над азиатскими республиками, неизменно мирился со всеми и больше всех веселился на наших праздниках, но теперь его состояние удивляло меня. Гил до неприличия подвержен привычкам, и смена его поведения меня волновала.
- Гил?
- Чего?
- Можно спросить? – начал я, точно также уткнувшись носом в чашку с чаем. (Я бы лучше выпил кофе, но Байльшмидт его не любил, потому и готовить ароматный густой напиток как надо практически не умел.)
- Ну?
- Что с тобой происходит? Почему ты не ушел как все? Ведь ты больше всех поддерживал идею с суверенитетом. Мог бы к брату вернуться…

- А кто тебе сказал что я не уходил? – прусс поднял голову и уставился в потолок, в его глазах засияла легкая светлая грусть. – Просто Германия больше не мой дом. Людвиг вырос, и то время что мы не виделись, он потратил на самосовершенствование. По правде говоря, он никогда не любил воевать. Вы похожи в этом. Милитаристы с пацифистскими взглядами. Тсе-се-се-се-се. А если серьезно, что я там буду делать? Я там не очень и нужен. Запад построил свое государство без меня, и оно существует, а я там лишний. Он, конечно, будет скучать и звать жить к себе, но мне уже мало быть сторонним наблюдателем, я за последние годы привык что-то
делать. А у тебя работы непочатый край…
- Ясно.
На комнату опустилась тишина.
Все-таки Гил странный. Когда я держал его – он отчаянно хотел сбежать, а теперь я отпустил всех, и его в том числе – но он вернулся… Кажется, он тоже заразился моей славянской парадоксальностью.
- Не ломай мозги, Брагинский. У меня есть и более простое объяснение. Я вернулся, потому что слишком привязался к твоей дурацкой непостоянности, и Великому скучно в Европе. Погостил, шухер навел, чтоб не расслаблялись… Так пойдет?
Меня пробрал смех. Это самое идиотское признание, которое я слышал. Я надрывно захохотал, и не мог остановиться, как ни пытался. А потом стало поздно – абсолютно все раны на теле открылись и начали кровоточить, даже те, что зажили очень давно; и так подпорченная с изнанки одежда покрылась пятнами и снаружи, любимый белый шарф и вовсе весь покраснел. Плохое самочувствие усилилось стократно, вместо смеха из горла хлынула кровь, а потом, когда смог отплеваться, я взвыл от раздирающей, скручивающей боли. Я закашлялся. Меня начало тошнить. Я вцепился непослушными, скрючившимися пальцами в шинель на груди, мне казалось, что сердце сейчас вывалится, пронзенное тысячами раскаленных игл. Меня подняло в воздух, и я завис над полом, но давило так, будто сила гравитации увеличилась в десятки раз. Из ушей тоже пошла кровь, хоть бы не оглохнуть, а то разорюсь на слуховых аппаратах.
Гилберт испуганной мухой вился вокруг, не в состоянии как-то мне помочь. Думаю, это довольно страшно, когда ты не понимаешь, почему здоровенный детина болтается в полутора метрах над полом и вопит от боли, поливая кровью все вокруг.
Чтобы хоть как-то разобраться в моем состоянии, альбинос начал лихорадочно сдирать с меня одежду. Окровавленная ткань клочками полетела во все стороны. Пуговицы звонкой дробью отбивали ритм об пол и раскатывались в разные стороны. Кровь вязкой жижей оседала на белых, не только от природы, но и от ужаса, пальцах, липкими паутинными нитями спускалась на паркет, где превращалась в локальное жутковатое озерцо. Последним из предметов моей одежды оказался шарф, пропитанная кровью ткань ни в какую не хотела уступать и рваться, но голова у Байльшмидта уже не работала, и он не мог сообразить, что размотать полотно будет
проще чем разорвать.
Закричав от отчаяния, Гил на последнем остатке сил одолел упрямую ткань, которая грязной мерзостной кучей свалилась с меня. Обожаемая вещь, напоминание о далеком детстве, была безнадежно, бесповоротно испорченна и до этого, но сейчас она не подлежала никакому восстановлению.
- Mutter Gottes!.. *****
Услышав восклицание, я титаническим усилием разлепил сведенные болью и тошнотой веки. Не оглох, уже плюс. Однако, Гилберт смотрел на меня с нескрываемым ужасом, он весь был белее снега, хотя это казалось невозможным. Любимые рубиновые глаза превратились в идеальные кругляшки и потускнели, выцвели от безысходности, как засвеченная фотопленка. Прусса неудержимо трясло, но сам он не замечал своей дрожи. Его взгляд – дикий, страшный – вперился в район моего подбородка, и каждое мгновение увеличивало зрачки в его глазах.
- Что это, mein Gott?.. ****** – едва различимый шепот сорвался с тонких, обветренных губ.
_____________________________________
*verdammt! –проклятье;
** Schwachsinnige! – Слабоумный;
*** der blöde idiot! – кретин безмозглый;
**** Das ist ja unerhört! – Это черт знает что;
***** Mutter Gottes!.. – Матерь Божья;
****** mein Gott?.. – мой Бог.

@музыка: что-нибудь лиричное и патриотичное. Лучше всего народное.

@настроение: грустное, задумчивое, короче осень на душе

@темы: мой фанфик, хеталия

URL
   

Логово Ллос.

главная